Портал Теософического Сообщества

#246681 07.06.12 13:12
Рассказ очевидицы

Автор: В. П. Желиховская



В. П. Желиховская

НЕУДАЧА ЭКЗОРЦИСТА

(Из книги «Иные миры»)


А. Горбовский в своей книге «Иные миры» приводит случай одержимости, свидетельницей которого оказалась сестра Е. П. Блаватской В. П. Желиховская*. Князь Алексей Долгорукий, опытный месмеризатор, выявил чужеродную сущность, обитавшую в теле больного мальчика, но изгнать её, к сожалению, не удалось. События, о которых рассказывает очевидица, происходили в селе Войсковицы, под Гатчиной, близ имения дяди её мужа Николая Фёдоровича Кандалинцева.


Семья его состояла из троих детей: сына Николая — шестнадцати лет, дочери Анны — четырнадцати лет и Лидии — хорошенькой десятилетней девочки. С ними жила ещё родная сестра Н. Ф., Аграфена Фёдоровна Верёвкина — старушка, заменившая мать рано осиротевшим племянникам. Николая видели редко. Это был очень бледный, слабый, вечно больной мальчик, безуспешно прошедший через руки чуть ли не всех столичных докторов.

Муж мой почти каждое утро до обеда уезжал с дядей в Петербург. Он не служил, а занимался частными делами. Николай же Фёдорович был уездным предводителем дворянства.

Однажды Николушка, как звали его в семье, не вышел к обеду. Он заболел сильнее... Я не расспрашивала о роде его болезни, но знала из разговоров, что она какая-то странная, нервная, не поддававшаяся никакому диагнозу, что именно и сбивало с толку медиков.

Пытаясь хоть чем-то помочь больному, отец несколько раз приглашал к нему магнетизёра, как говорили тогда, князя Долгорукого, который провёл с ним несколько сеансов. Было решено, что, если к вечеру Николушке не будет легче, князю Алексею Долгорукому телеграфируют и попросят его окончательно взять на себя лечение больного.
___________________________________
* Рассказ В. П. Желиховской даётся с сокращениями. — Прим. А. Горбовского

К вечеру Коле стало хуже. Телеграмму послали и распорядились, чтобы к утреннему поезду была послана за князем коляска.

Признаюсь, я с нетерпением и большим любопытством стала ожидать приезда известного магнетизёра. Я много слышала о нём, но никак не надеялась увидеть его самого, а тем более видеть его магнетические сеансы.

Утром я пила чай с Аграфеной Фёдоровной, когда доложили о приезде князя Долгорукого, и сам он вошёл к нам на балкон. Наружность его поразила меня. Он был небольшого роста, очень смуглый и некрасивый, с огромными чёрными глазами навыкате; чрезвычайно живой и подвижный в речах и манерах, он с первого разу не производил приятного впечатления. Только после разговора с ним впечатление это исчезало и у многих нередко заменялось чувством безотчётной симпатии. Во взгляде его было что-то необъяснимое: он и притягивал к себе, и пугал. Мало кто мог переносить этот взгляд. Князь сознавал свою силу и забавлялся иногда ею, как ребёнок.
В сущности, это был человек в высшей степени простосердечный и добрый, но гордый и честный до преувеличения и щепетильности. Будь в нём хоть сколько-нибудь корыстолюбия и хоть на каплю шарлатанства, уменья товар лицом показать, он бы мог составить себе огромное состояние, но он так просто и легко относился к своей силе и столько тратил времени на бедных пациентов, которые могли вознаграждать его попечения одной только сердечной благодарностью, что на всю жизнь остался бедняком.

Но к делу.
Князь, расспросив подробно о состоянии Ник. Кандалинцева, выразил желание, чтобы всё было устроено для него так, как он всегда того требовал, и через полчаса направился вместе с отцом и тёткой в комнату больного. Я бы не пошла с ними, если бы сам князь, узнав, как я интересуюсь магнетизмом, не пригласил меня. Требования его заключались в непременном условии, чтоб присутствие его не было известно больному, и чтоб он мог издали, не видимый им, начать его магнетизировать. Устроилось это легко. Под предлогом уборки постели мальчика перевели с кровати на диван и положили спиной к дверям, настежь отворенным в следующую комнату.

Коля дурно провёл ночь и был очень слаб. Я, не видя его более двух дней, нашла в нём большую перемену... Долгорукий, остановившись на половине первой комнаты, начал издали свои магнетические пассы...

Отец долее других простоял возле больного. Он наклонился над ним и участливо спрашивал: не поест ли он чего-нибудь? Не выпьет ли чего?.. Более суток он не принимал пищи... Николушка слабо вертел головою и чуть слышно прошептал:
— Ничего не хочу. Устал!.. Если б заснуть...
— Да! Ты, бедный, давно не спал спокойно. Попробуй! — возразил отец. — Сон бы укрепил тебя.

И Николай Фёдорович отошёл от сына, не сводя с него тревожного взгляда. Князь продолжал своё дело, устремив пристально глаза на мальчика, неслышно приближаясь к нему с каждым пассом ближе и ближе...

Помню также, что у меня мелькнула мысль: не диво, что бедный, ослабевший от поста и бессонницы мальчик уснёт!.. Но, посмотрев внимательнее в лицо Николая, я убедилась, что им овладевал необыкновенный сон. На исхудавшем, бледном лице было напряжённое выражение, далеко не похожее на спокойную дремоту; брови его были слегка сдвинуты, веки и углы губ дрожали, из-под ресниц проступали слёзы, и сам он вздрагивал каждый раз, как Долгорукий отряхивал руки после пасса. Князь всё придвигался. Вот он переступил порог спальни, вот подошёл к самому дивану и уже проводил руками над головой больного... Лицо Николая успокоилось. Казалось, он уже действительно спал крепким, здоровым сном. В комнате царствовала полнейшая тишина, ничто не шевелилось. Только из саду доносился птичий гам прекрасного летнего утра. Мы все окаменели, будто бы приросли к своим местам... Магнетизёр ещё раз провёл руками над спящим больным, опустил руки и наклонился близко к его лицу, потом к груди, прислушиваясь к биению его сердца... Я ужасно боялась, чтоб Николя не проснулся!.. Но нет. Он даже не сморгнул. Лицо его словно застыло, и дыхание постепенно делалось слышнее, как у здорового, крепкого человека.

Ещё минуту, и князь, не сводя с него глаз, склонившись над ним, спросил мерным голосом:
— Ты спишь?..
— СПИТ!
Все мы вздрогнули от хриплого, ПОСТОРОННЕГО шёпота, которым было произнесено это слово.

Долгорукий спросил уже громче, увереннее:
— Если ОН спит, не скажешь ли ТЫ нам, чем он болен?
Ответ тоже послышался громче, грубым, мужским голосом:
— Не скажу. Зачем?.. Пропишу рецепт... После. Теперь уйди! Через час.

И больной, только что не имевший ни сил, ни голоса, одним движением повернулся к стене и чуть ли не захрапел.
— Теперь пойдёмте, пусть отдохнёт, СКОЛЬКО ВЕЛЕНО; а через час вернётесь, — обратился к нам князь.
Он вынул часы и вышел, нисколько не остерегаясь стучать сапогами.
Все последовали за ним.

Когда ровно через час Долгорукий подошел к спавшему и, ни слова не говоря, устремил на него свой глубокий взгляд, он вдруг, как-то разом, будто машина, приподнялся и сел.
— Пора? — вопросительно произнёс князь.
— Пора. Он отдохнул. — Отвечал тот же грубый чужой голос.
И вдруг больной открыл веки и обвёл всех мутными, холодными глазами...
Что это был за страшный, неприятный взгляд!.. Я отвернулась чуть не с ужасом, встретившись с ним глазами.

— Можешь продиктовать, чем надо лечить Кандалинцева? — спросил князь.
— Пиши! — было резким ответом.
Магнетизёр вынул записную книжку и карандаш. Пациент сам себе продиктовал лечение — диету и лекарство. Последнее он диктовал ПО- ЛАТЫНИ; по-латыни же скороговоркой определил, какого рода расстройство в его организме.

Когда Долгорукий и отец, подробно расспросили обо всём, всё время говоря о нём в третьем лице, князь прибавил:
— Хочешь встать? Нужен ЕМУ моцион?..
— Сегодня — нет. Следующий раз. Теперь дайте ему есть.
И ему принесли есть. Принесли щей. Принесли бифштекс с огурцами. Принесли ещё чего-то... И полные тарелки всего этого Николенька, этот болезненный мальчик, ничего почти не евший, кроме бульону и слабого чая, на наших глазах не ел, а просто пожирал с какою-то зверскою жадностью, в то же время исподлобья всех обводя злым, затуманенным взглядом, то и дело вскрикивая как-то дико или усмехаясь про себя. Он унимался только по взгляду и слову своего магнетизёра.

Мне было ужасно тяжело!.. Я раскаивалась, что пришла смотреть на это зрелище, и рада была, когда он, наконец, перестал есть и хрипло сказал:
— Довольно!.. Пусть спит ещё... Уйдите!
И мы опять все вышли. Долгорукий сделал ещё несколько пассов над снова улёгшимся больным и, выйдя из комнаты, объявил, что больше к нему в этот день не вернётся, а приедет снова послезавтра и привезёт лекарство.

Вечером Николай проснулся опять тем же слабеньким, симпатичным мальчиком, которым все мы знали его. Опять глаза его светились кротко и ясно, и говорил он своим обычным тихим голосом.

На следующий день Николенька был очень слаб, но говорил, что провёл ночь спокойней; кроме чая, однако, ничего не хотел есть, к мясу чувствовал положительное отвращение и с трудом согласился в полдень проглотить яйцо всмятку.

Лишне говорить, что Николя ничего не замечал, не знал и не помнил и являл собою воплощение безобидной искренности и болезненного бессилия...

На другой день магнетический сеанс уже начался, когда я, наскоро выпив чаю, нерешительно пробиралась к той части дома, где жил Николай. В коридоре я встретилась с Агафьей, которая очень куда-то спешила, перебирая ключи своей кладовой, но всё же приветливо мне поклонилась.
Я спросила её, можно ли мне пройти к больному?
— Идите, сударыня, — отвечала она, — пожалуйте прямо в классную; оттуда в спальню — двери отперты... Послали меня за лимонадом; бегу лимонаду им сделать!..

И она поспешно ушла, а я направилась в комнаты Николая. Подойдя к двери спальной, я невольно отступила назад. Ни магнетизёр, ни отец больного, стоявшие спиной к дверям, меня не заметили; но сам он сидел на краю кровати лицом ко мне. Мутные глаза его были устремлены вдаль и тотчас уставились на меня, как только я показалась. Я снова услышала ТОТ отвратительный голос:
— Дура, останавливаться!.. Разговаривать! — ворчал он, ероша свои густые белокурые волосы, которые обыкновенно лежали гладко, а теперь торчали, нечёсаные, во все стороны, как пакля.

Я в смущении зашла за угол, чтобы не видеть этого взгляда, недоумевая: кого он бранит? Неужели ОН ЗНАЕТ, что Агафья со мной говорила?
Через минуту в этом не осталось сомнения.
— На кого ты сердишься? — спросил Долгорукий.
— Да эта дурища Агафья возится с лимонадом, а ОН хочет пить! — было ответом.

Когда князь, желая успокоить больного, сказал, что Агафья сейчас принесёт лимонад, в ответ ему раздалось:
— Чёрта с два! (НАЯВУ Николя никогда не произносил таких слов!) Эта глупая баба разлила стакан и делает новый. Этому конца не будет!

В высшей степени заинтересованная, я тихонько вышла из комнаты и бегом пустилась на разведку, не без внутреннего холода оглядываясь на длинный коридор: не бежит ли за мной Николай?.. В кладовой я впопыхах сказала:
— Скорее несите лимонад, Агафья! Николай Николаевич сердится.
— Ах, барыня! — отвечала экономка, суетясь у стола. — Такой-то грех случился: готовый стакан опрокинула!.. Вот другой сейчас готов...
Я даже вздрогнула от изумления...

Вернулась я вместе с Агафьей и лимонадом. Любопытство осиливало страх...
— Ну, будет. Идёмте! Надо размяться. Встряхнуть ЕГО хорошенечко!.. Идём!

Он встал на ноги. Тут только я заметила, что он одет и обут, как следует.

— Не хочешь ли побороться? — шутя предложил ему князь.
— С тобою-то? — презрительно вымолвил СУБЪЕКТ, оглянув своим оловянным взглядом коренастого магнетизёра. — Спасибо!..
Он схватил его обеими руками повыше локтей, с силою на него напирая, и князь, широкоплечий, здоровый человек, поддался, не мог устоять против напора.

— Николушка! — со страхом промолвил отец.
— Оставьте! — шепнул ему, обернувшись, Долгорукий.
— Много ОН вас услышит! — буркнул в ответ Николушка.

Я посмотрела на него. Разве это был он, Николушка Кандалинцев, этот грубый, сильный парень, с налившимися на лбу жилами, со стиснутыми зубами. Он, показалось мне, даже вырос и погрубел как-то.

Долгорукий положительно не мог совладать с ним. Не мог силою; но едва он пристально уставил на него глаза, тот сейчас же заволновался, смутился, опустил руки и стих...
— Ну, пойдём теперь гулять, — согласился князь. И они вышли.

Они более двух часов ходили по саду, по дворам, лазили в овраг, взбирались на вышку. Мы сидели на балконе, издали следя за ними. БОЛЬНОЙ ходил, как здоровенный мужик, то и дело с лёгкостью кошки влезал на деревья, карабкался на столбы балконов, боролся с дворовыми людьми, сваливая самых сильных лакеев и кучеров. Я, наконец, ушла в дом. Мне сделалось невыносимо смотреть на это: страшно и больно за него.

Я села к столу, ломая голову над виденными чудесами, когда меня перепугали отчаянные крики старушки Верёвкиной. Я побежала к ней и увидела в окно, что Николай стоит, как показалось мне в первую минуту, на воздухе, над прудом, а Аграфену Фёдоровну собравшиеся вокруг неё домашние уговаривают не пугаться, быть спокойной, потому что князь сам смотрит за ним, не даст ему упасть и просит лишь об одном: чтобы никто криком не испугал и не разбудил больного. Приглядевшись, я увидела, что Николенька не стоит на воздухе, а действительно совершает полувоздушное путешествие в нескольких саженях от земли по водосточному жёлобу, проведённому от водоподъёмного колеса для поливки верхних огородов. Долгорукий стоял внизу и, не спуская с него глаз, следил за его движениями, крепко держа за руку Николая Фёдоровича, бледного, как мрамор.
Воображаю, что должен был пережить за эти минуты отец!

Николушка подвигался медленно, с тупой улыбкою на лице, глядя не под ноги, а куда-то в пространство, как эквилибрист на канате. Дойдя до того места, где под жёлобом уже была земля, а не пруд, он сел и, схватившись за один из столбов, поддерживавших жёлоб, благополучно спустился на землю. Долгорукий тотчас же подошёл и повёл к дому и заставил лечь в постель, где на другое утро больной проснулся снова бессильным, кротким и тихим отроком.

В продолжение нашего пребывания в Войсковицах Долгорукий приезжал несколько раз. Я не берусь описать все чудеса, проделанные им над своим субъектом.

Вот сущность фактов. В общем, казалось, что Николай Кандалинцев сам по себе и Николай Кандалинцев, усыпленный Долгоруким, — два совершенно разных человека не только по наружности, нравственным и физическим силам и способностям, но и по внутреннему организму. В магнетическом сне он ПОЖИРАЛ — буквально то, чего не в состоянии был бы переварить обыкновенный, даже здоровый желудок. ОН ПРОБОВАЛ ГЛОТКАМИ те лекарства, которые вне магнетического сна приносили ему пользу КАПЛЯМИ. Я видела, как он во сне легко справлялся с силачами; как, намотав на руки вожжи, сидя рядом со своим УКРОТИТЕЛЕМ в лёгком тильбюри, сам УКРОЩАЛ молодых, невыезженных лошадей, только что приведённых с завода, лошадей, с которыми искусный кучер не мог справляться один. Всё это я своими глазами видела, так же как и то, что на другое утро тот самый мальчик вне влияния магнетизёра просыпался до того беспомощным, что не мог встать без посторонней поддержки, и настолько бессильным, что с трудом поднимал ко рту ложку. Это факты, которые, вероятно, не затруднятся подтвердить и другие, бывшие им свидетелями.